С 21 по 28 мая 1988 года в Южно-Сахалинске произошли события, о которых позднее говорили и писали, что это были «восемь дней, которые потрясли Сахалин». Называли их «неделей народовластия». О них писала не только местная, но и центральная пресса, и некоторые зарубежные СМИ. В результате народного волнения тогда был освобождён от занимаемой должности первый секретарь Сахалинского обкома КПСС П.И. Третьяков. По тем временам — явление неслыханное. Мнения о тех событиях и сейчас, и тогда были очень неоднозначными. Я волею судеб оказалась в эпицентре происходящего. Хочу поделиться своими воспоминаниями. Никаких оценок и выводов делать не буду, опишу только то, что видела, слышала и чувствовала сама.

1988 год. Мне 35 лет, замужем, трое детей. Я инженер-программист, активистка, коммунистка, общественница. Живем в большой, по тем временам, четырёхкомнатной квартире. Её ранее получили родители мужа, простояв длительное время в очереди нуждающихся в расширении жилой площади. Они были известными в области врачами. Квартиру дали на 3 семьи: они сами и семьи старшего и младшего сыновей. Но через некоторое время родители и брат с женой переехали на материк. Мы с мужем и детьми остались в квартире одни. Я даже испытывала некоторую неловкость перед теми, у кого были проблемы с жильём. А таких — подавляющее большинство. Может, поэтому мы часто пускали в квартиру знакомых пожить неделю-другую, пока, например, в их доме проходил ремонт, или когда приезжали к кому-то родственники на несколько дней, а их негде было разместить. Кроме того, мы разрешали детям приводить в дом друзей и подружек. Любые праздники чаще всего отмечались в нашей квартире с большим количеством гостей. Муж играл на гитаре и хорошо пел. Часто у нас дома собирались и без особого повода, просто попеть песни под гитару. Пишу об этом, чтобы было понятно, почему я легко предоставила свою квартиру для работы беспокойной «инициативной группы», наделавшей тогда много шума.

О ситуации в городе

Сейчас я говорю о том, как мне самой тогда виделась наша жизнь. В моей личной жизни всё складывалось удачно. Хорошая работа, квартира. Никаких проблем с детским садом или при записи ребёнка в школу. Любые кружки для детей — бесплатные. В два года раз государство оплачивало всей семье проезд в отпуск на материк. Эти блага воспринимались как само собой разумеющееся. Просто иначе быть не могло, ведь мы живём в замечательной стране, где государство заботится о трудящемся человеке. На Сахалин мы приехали в 1977 году. Меня тогда потрясло изобилие продуктов в магазинах, изумительная природа, замечательные люди. Казалось, что лучшего места для проживания быть не может.

Но постепенно жизнь менялась. Образовывался дефицит то одного продукта, то другого. Прилавки пустели, очереди за любым товаром росли. «Что дают?» — «Колбасу». И выстраивалась очередь. Никому не приходило в голову спросить «какую?». Выбора не было совсем. С каждым годом становилось всё хуже. Ближе к моменту описываемых событий дефицит катастрофически разросся. И не только продуктовый. Многое можно было купить только по талонам: сахар, масло, муку, крупу, яйца, даже соль, спички, хозяйственное мыло… Иногда некоторые продукты не удавалось получить даже по талонам.

С голоду, правда, никто не умирал. Отоваривая талоны, можно было прожить. В свободной продаже некоторые продукты были, но за ними нужно было выстаивать многочасовые очереди. Кроме того, кормил рынок, да и мы сами собирали грибы, ягоды, морскую капусту, папоротник, лопух и т.д. Делали заготовки. На праздниках без вкусностей не оставались.
Но очереди… Я их ненавидела, мне было безумно жаль времени, потраченного на стояние в очередях.

Бюрократия расцветала пышным цветом, всё больше раздражали привилегии высшего партийного руководства. Коммунальная служба не справлялась с аварийными ситуациями и жалобами населения. На получение жилья стояли многотысячные очереди. Многие не знали, на что надеяться. Всё чаще раздавались голоса, что так жить нельзя.

Обычный проводной телефон был не в каждой квартире, для его получения нужно было преодолеть некоторые бюрократические препоны. Интернета и сотовых телефонов тогда и в помине не было. Но это не мешало нам быть в курсе событий.

В стране недавно был избран новый генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачёв, который давал установку на гласность и перестройку. Газеты стали писать, о таких вещах, о которых раньше сообщать никто бы не решился. Всё смелее люди критиковали власть. Старшее поколение хваталось за голову: «Как можно такое говорить? Раньше за подобное расстреливали».

Моё личное восприятие окружающего мира было такое: наша страна самая лучшая, курс партии верный, нормальной жизни мешают только зарвавшиеся местные руководители, и стоит поставить на руководящие посты других людей, жизнь наладится. Наивно. Да. Но упреки в том, что мы хотели смены строя и развала СССР, совершенно не по адресу. Такое нам и в страшном сне присниться не могло.

Я работала в тресте, который назывался тогда длинным словом «Дальморнефтегазгеофизразведка» (проще — «Южморгео»). Меня партийная организация выдвинула в члены райкома партии. Тогда рядовой член райкома или горкома был номинальной фигурой. Ему надо было присутствовать на пленумах и голосовать за что предложат. Я пыталась иногда возражать, за что неизменно навлекала на себя гнев первого секретаря райкома (в то время это был В.Н. Елизарьев).

В тот момент я была возмущена процедурой выборов делегатов на Всесоюзную партийную конференцию, на которую мы возлагали гораздо больше надежд, чем на очередной съезд КПСС. Нас призывали избирать реальных лидеров, а не назначенных сверху. Но местные партийные функционеры требовали голосовать за единственную предлагаемую ими кандидатуру. То есть, опять выбор без выбора, мнение рядовых коммунистов и даже рядовых членов райкомов и горкома партии никто не учитывал.

И вдруг появилась возможность рассказать на всю страну о наших недемократичных выборах и претензиях к власти. Из Москвы в область приехал корреспондент гостелерадио Владимир Мезенцев, чтобы подготовить сюжеты для телевизионной программы «Прожектор перестройки». Тогда эту передачу смотрели все, потом взахлёб пересказывали друг другу. В ней рубили правду-матку, которая была созвучна нашему настроению.

Всё началось с необычного выступления московского журналиста по радио. Я сама его не слышала. Но, на следующий день об этом говорили все. Мезенцев сделал объявление, что 21 мая в 13 часов у драмтеатра будет проходить съемка очередного выпуска программы. Людям предлагалось высказаться по поводу прошедших выборов делегатов на партийную конференцию. И в конце объявления Мезинцев вдруг сказал, что первый секретарь обкома партии, товарищ Третьяков, обвиняется в превышении своих полномочий: вне очереди выделил своей дочери однокомнатную квартиру. Это было неслыханно (не то, что выделил, а то, что об этом сказали по радио!). Город гудел, в нашем тресте это обсуждалось очень бурно.

Несколько человек, которые знали моё отношение к выборам делегатов, звонили и приглашали обязательно прийти. Потом сарафанное радио сообщило, что Мезенцева выдворили с острова, что у радийщиков большие проблемы из-за его несанкционированного выступления. Представители обкома объявили по радио, что никаких съемок не будет, и они не рекомендуют приходить на площадь. Теперь стало интересно, а с чего вдруг не рекомендуют куда-то ходить? Значит надо пойти обязательно.

21 мая. Первый стихийный митинг

В то время никаких разрешений или извещений о проведении митинга или шествия не требовалось. Власть так была уверена в себе, что не придумала ещё ограничений для осуществления конституционных прав граждан на свободу митингов и демонстраций.

Народ маленькими группами и поодиночке ходил перед драмтеатром. Почему пришли? Ведь уже знали, что Мезенцева выслали с острова, значит съёмок не будет. Тогда зачем? Для кого? Ну даже если и поговорим, то кому это надо? Начальства нет, журналистов нет, видеокамер нет. Каких-либо организаторов, трибуны, микрофонов тоже нет. Но людям, видно, хотелось высказаться. Хотя бы просто так поговорить.

Мы стоим небольшой группой знакомых. Я, моя подруга Светлана Кадырова с мужем, Виктор Ковинько — активный комсомолец из нашего треста, Ольга Гардер — коллега по общественной работе.

Витя робко так говорит: «Может начать, а там посмотрим, что получится?». И тут муж Светланы берёт Виктора за плечи и ставит его на рядом стоящую массивную урну. Голос у Виктора не особо громкий: «Товарищи, раз уж мы пришли, давайте поговорим…».

И тут же, как по сигналу стартового пистолета, все резко устремились к нему. Я удивилась, откуда народ взялся? Вроде не так много было. А люди прибывали. Начали выступать, мол, надоело, накипело, до каких пор… Жилья нет, сады и школы требуют ремонта, коммунальные сети разваливаются, а обкомовцы строят дворец посреди города для себя любимых.

В какой-то момент откуда-то появились мегафон и табуретка, которая стала служить трибуной для выступающих. И тут выступил рабочий бульдозерист, крепкий мужик, и взял власть в свои руки. Это был Сергей Михайлов. Он давал слово, призывал воздерживаться от экстремистских высказываний и оскорблений. Никто не возражал против его власти на митинге, а даже подбадривали. Выступающие говорили о бюрократизме, равнодушии руководства к социальным бедам, о протекающих крышах, о номенклатурных привилегиях. Часто указывали на здание строящегося обкома (сейчас — это Дом Правительства): на это, мол, денег хватает, а на садики и школы нет.

(21 мая 1988 года. Первый стихийный митинг в Южно-Сахалинске. На заднем плане строящееся здание Обкома КПСС)

Сергей Михайлов, давая слово, заставлял представляться, стал направлять выступления, спрашивая: «Что вы предлагаете? Сформулируйте». Просто критиковать — это не конструктивно, мол, предлагайте. Посыпались предложения: провести перевыборы на конференцию, вернуть журналиста Мезенцева, выразить недоверие обкому партии, отменить привилегии, отдать здание строящегося обкома детям… Потом пошли уж очень частные вопросы: отремонтировать крыльцо поликлиники, крышу конкретного сада, дать квартиру конкретному ветерану.

Мы стояли возле табуретки и стали нервничать, что пар выпустим и на этом всё кончится. Я говорю группе людей, стоящих рядом, что надо выбрать пять глобальных вопросов остальное отсечь. И даже прикинула их.

Ольга Гардер и рядом стоящие буквально вытолкнули меня на табуретку, чтобы я озвучила это. Люди стояли таким плотным кольцом, что я еле забралась на импровизированную трибуну. И обалдела от неожиданности, что людей так много. Они не помещались на площади, и даже стояли на противоположной стороне улицы.

Следующие несколько минут помню четко. Беру мегафон. Представляюсь: «Я член райкома партии…». Свист и возгласы: «Долой членов райкома!». Я продолжаю: «Фамилия — Болтунова…». Возглас: «Тем более долой! Болтунов нам и так хватает!». Я делаю вид, что не слышу: «Я хочу обобщить уже высказанные предложения, мы не должны распыляться, а надо сформулировать самые главные вопросы и отправить решение митинга генеральному секретарю в Москву. Я предлагаю следующие пункты резолюции. Первое. Считать выборы делегатов на партийную конференцию недемократичными…». Михайлов стоит рядом вплотную, берёт у меня мегафон: «Товарищи, давайте голосовать по пунктам. Кто за то, чтобы в резолюцию включить этот пункт?». Народ поднимает руки, кричит «Да!». Теперь мегафон у меня: «Второе: выразить недоверие Сахалинскому обкому КПСС и лично первому секретарю, товарищу Третьякову…». Тут море оваций, крики, поднятые руки. Озвучиваю следующие предложения. За все голосуют «единогласно». Я покидаю трибуну уже под полное одобрение присутствующих. С трудом спускаюсь с табуретки. И остаюсь тут же, придавленная к ней. Выбраться из толпы было не реально, люди стояли так плотно, что просто повернуться было затруднительно.

Дальше кричал в мегафон только Михайлов. «Товарищи! Предлагаю избрать рабочую группу, которая окончательно сформулирует резолюцию нашего митинга, отправит телеграмму в Москву и подготовит следующий, митинг, который мы проведем через неделю 28 мая. Там рабочая группа отчитается о результатах. Предлагаю называть кандидатуры». Из толпы: «Давай тебя!». Михайлов: «Кто за? Единогласно!».

Фамилий выступающих толпа не запомнила, определяли по содержанию выступления. Стали выкрикивать: «Давайте рабочего кузнеца из ТВРЗ!» (Николай Пузин). «Давайте того мужчину, доктора, депутата» (Павел Алборов). «Предлагаю — того мальчика, который начал митинг, за смелость» (Виктор Ковинько). «Обкомовского сантехника — тоже смелый мужик» (Анатолий Берестнев). «Девушку из института геологии — хорошо выступила» (Ольга Гардер). «Доктора рентгенолога из тубдиспансера» (Вера Румянцева). Михайлов говорит: «Семь человек достаточно, предлагаю подвести черту». Из толпы вопрос: а где вы будете, как вас найти? Здесь моментально созревает план. Говорю рядом стоящим, мол, давайте у меня.

Ольга Гардер взобралась на табуретку: «Товарищи, я прошу включить в состав рабочей группы ещё Веру Болтунову, которая последняя зачитывала пункты резолюции. Она предлагает свою квартиру и телефон для работы избранной группы». Все проголосовали, Михайлов констатировал: «Единогласно». Ольга: «Мы будем работать по адресу: проспект Победы…», далее называет номер дома и квартиры (Что такое защита персональных данных, мы тогда не знали). Потом выкрикивает и повторяет несколько раз номер телефона 3-48-75. Этот номер многократно повторяют и переспрашивают люди.

(21 мая 1988 г. С мегафоном Ольга Гардер)

Толпа стала рассасываться. А мы отправились ко мне домой. Мой муж на тот момент был в командировке на материке, сын у бабушки. Дома — две дочки.

Пришли не только члены рабочей группы, а ещё человек двадцать. Заходим в квартиру. Встречает растерянная старшая дочка и говорит: «Мама, всё время звонит телефон, люди что-то спрашивают, а я не понимаю». С этой минуты в течение недели телефон молчал только с полуночи до пяти часов утра. Всё остальное время звонил непрерывно. «Это действительно рабочая группа?», «Вас ещё не арестовали?», «К вам можно прийти?», «Вам нужна помощь?», «Вы не боитесь, что телефон прослушивается?». Мы прослушки не боялись, потому что не собирались ничего скрывать. Гласность, так гласность. Любому, кто звонил и хотел узнать адрес, его называли.

Сначала мы познакомились. Отметили интересную вещь. Специально так не получилось бы. В нашей восьмерке был полный спектр партийной принадлежности: три коммуниста, один кандидат в члены КПСС, один комсомолец, трое беспартийных, при чём один из беспартийных был народным депутатом. Возраст — от 25 до 46 лет. По роду деятельности: три рабочих, два врача, два инженера, один научный сотрудник.

(21 мая 1988 года. Члены «майской восьмёрки»: В.Ковинько, Н.Пузин, В.Румянцева, О.Гардер, С.Михайлов, П.Алборов)

Потом присутствующие формулировали резолюцию митинга и текст телеграммы для ЦК КПСС. Время было позднее, но главпочтамт работал круглосуточно. Четырёх человек во главе с Павлом Матвеевичем Алборовым (он был самый старший, самый представительный, да ещё и народный депутат) делегировали на почту. Потом они рассказывали, как напугали сотрудников почты, как у них не хотели принимать телеграмму. Шутка ли, прямо в ЦК КПСС, да еще с текстом, где написано «выражаем недоверие первому секретарю обкома»? Но нашлась смелая женщина и отправила телеграмму, под которой стояли подписи восьми человек с ФИО и паспортными данными. Обратный адрес для ответа на телеграмму указан мой.

После 23 часов люди разошлись по домам. Я осталась с дочерьми в квартире одна.

22 мая. Воскресенье

Раннее утро. Ещё темно. Меня разбудил настойчивый звонок и стук в дверь. Стало страшно, но прятаться было поздно и бессмысленно. Дверь хлипкая, при желании можно выставить плечом. Накидываю халат и, не спрашивая «кто там?», открываю дверь. Незнакомый человек протягивает какой-то официальный бланк: «Вам правительственная телеграмма. Распишитесь». Это было извещение, в котором говорилось, что наша телеграмма на имя генерального секретаря ЦК КПСС доставлена в аппарат центрального комитета.

Буквально с семи утра начали подходить люди. Мою квартиру стали называть штабом. Явились все члены избранной «восьмерки» и еще человек десять, которые с первого до последнего дня были с нами. Временами в квартире находились до 50 человек. Некоторые приходили ненадолго с вопросом: «Что нужно делать?», и были счастливы, когда им что-то поручали, например, написать плакаты для следующего митинга, обзвонить, размножить документы. Кто-то приносил чай, кофе, колбасу, делал бутерброды и угощал присутствующих. Все постоянно делились какими-то новостями.

Мы узнали, что радиостанция «Голос Америки» рассказала о митинге в Южно-Сахалинске, и некоторым это дало повод думать, что мы представляем из себя вражескую экстремистскую организацию.

Иногда приходили люди, явно чего-то опасаясь. Просили меня или кого-то еще из нашей восьмерки выйти в подъезд или на улицу, чтобы никто случайно не подслушал разговор. Помню двоих, с кем я выходила из квартиры. Одна женщина из близкого окружения обкомовской элиты предлагала папку с компроматом на первых руководителей. Я отказалась: мы не юристы и разбираться с этим не наша задача. Знаю, что Алборов и Михайлов уже отказывали людям в аналогичных просьбах. Вторым был мужчина, который слёзно просил свести его с руководством тайной группы, чьё задание мы выполняем. Я говорю: «Никто нами не руководит. Мы все только на митинге познакомились. Нам люди поручили донести их требования до генерального секретаря и собрать следующий митинг — мы это и делаем». Он: «Не держите людей за дураков! Так я и поверил, что рабочий-сантехник и домохозяйка просто так вылезли на табуретку, что-то выкрикнули, а «Голос Америки» тут же рассказал об этом на весь мир?». Он ушел очень расстроенным, потому что решил, что я ему просто не доверяю.

Инициативная группа (так мы себя называли) обсуждала будущий митинг. Решили сначала, что он будет проходить на стадионе в городском парке. Поручали кому-то договориться с руководителями того стадиона, кому-то найти усилительную установку… Среди присутствующих были журналисты, которые поддерживали нас и выполняли свою профессиональную работу, особо не вмешиваясь.

(Сергей Михайлов (член инициативной группы), Михаил Высоков (историк), Сергей Сактаганов (журналист). Все 8 дней были с нами)

Постоянно у телефона кто-то дежурил. Мы завели большую тетрадь, в ней фиксировали звонки, потому что кроме вопросов митинга в штаб инициативной группы обращались жители с личными проблемами, которые должны решать (но не решали) хозяйственные органы. Дежурный у телефона записывал почти каждого. Особенно, если была интересная информация.

Желая осудить, разрекламировали

23 мая в понедельник с раннего утра в штаб стали приходить активисты. Телефон не замолкал. Оставили дежурных. Остальным надо идти на работу. В тресте мне рассказали, что ночью с субботы на воскресенье сотрудники КГБ вызвали управляющего трестом, кадровых работников, заставили предоставить личные дела всех сотрудников треста и изучали их всю ночь, весь день в воскресенье и всю следующую ночь. Ушли под утро в понедельник. Кадровые проверки были во всех организациях, где работали члены инициативной группы.

Горком партии срочно собрал секретарей первичных партийных организаций и предложил провести в коллективах собрания, чтобы сознательные граждане осудили несознательных. Эффект получился обратный. Те, кто не слышал о митинге, теперь о нём узнали, им зачитали текст телеграммы, которую мы отправили в Москву. Теперь гораздо больше народа оказалось в курсе событий. Но главное, что многие секретари первичных парторганизаций не поддержали мнение бюро горкома.

Теперь в штаб поступали звонки о том, где и как прошло такое собрание. В некоторых коллективах не осудили, а наоборот поддержали требования стихийного митинга. Где-то и осудили, но нам звонили те, кто поддерживал, поэтому они даже оправдывались, что, мол, не берите в голову: осудили формально, а поддерживаем реально.

Через день областные власти срочно собрали внеочередное заседание партхозактива в Доме политического просвещения. (Мы его называли «Политпрос», там был самый большой, по количеству мест, зал в городе). В этот раз организаторы собрали полный зал партийных, хозяйственных и профсоюзных руководителей, для того, чтобы осудить действия инициативной группы и не допустить проведения следующего митинга. Нас пригласить побоялись. Ведь раньше же было нормальным делом, например: «Я Солженицина не читал, но осуждаю его, раз партия так говорит». А тут не получилось. Люди стали осуждать самих организаторов, за то, что они не пригласили тех, кого предлагают осудить.

Получилось, что власть с перепугу разрекламировала нас так, как мы сами себя разрекламировать не смогли бы.

Штаб инициативной группы

Кто и сколько человек приходили в наш штаб, отследить было невозможно. Никто и не отслеживал. Некоторые зайдут, походят по комнатам и уйдут, ни с кем не поговорив. Некоторые сидели и слушали, не включаясь в разговоры. В основном же люди активно общались друг с другом. Кто-то занимался моими детьми. Помню, что на несколько дней их забрала к себе Зинаида Кропп (жена управляющего трестом, в котором я работала). Кто-то даже мыл полы в квартире.

Дверь уже на второй день после митинга мы не закрывали, потому что надоедало подходить и открывать. Уходя на работу, я также не закрывала квартиру, там постоянно кто-то дежурил.

За всю ту сумасшедшую неделю при настежь открытых дверях и большом количестве незнакомых людей, у меня из квартиры не пропало ничего. Более того, холодильник был постоянно заполнен дефицитными продуктами: колбасой, сыром, консервами. Такого количества кофе, чая, пирожков в моём доме никогда не было. Этим все и питались.

Приходило всё больше журналистов из областных, всесоюзных, каких-то иностранных СМИ. «Правда», «Известия», «Труд», «Литературная газета», «Советская Россия», ИТАР-ТАСС, Радио «Маяк»… никто точно не знает сколько их было.

Постоянно кто-то у кого-то брал интервью. Любой человек охотно его давал, не особо спрашивая уже, где это будет напечатано. Однажды, какой-то иностранный корреспондент спросил меня: «Вы чувствуете, какая большая власть сейчас в ваших руках?». Ответила: «Очень чувствую, но оценить масштаб этой власти не могу. И я не до конца понимаю, почему у вас такой интерес к происходящим в небольшом городе событиям?»

Позднее проанализировав ситуацию, узнав о многих фактах, которые тогда остались незамеченными, сложилась стройная картина и понимание того, что происходило в области и стране. Но сейчас я об этом писать не буду.

Власти боятся следующего митинга

Очередной рабочий день. Меня пригласили в кабинет управляющего трестом. В большом кабинете было всего два человека: председатель облисполкома Иван Павлович Куропатко (кстати, уважаемый мной руководитель) и его помощник. Сказали, что хотят со мной побеседовать. Помощник сходу собрался наезжать: «Что вы имеете против партии и её политики?» — «Я против партии ничего не имею, у меня есть претензии к конкретным действиям конкретных руководителей».

Куропатко сдерживал своего помощника, потом вообще попросил не встревать. Сначала он стал объяснять, что мы должны отказаться от проведения второго митинга, что это ни к чему хорошему не приведет. Я говорю: «Вы переоцениваете нас. От нас уже мало что зависит. Мы уже не сможем остановить это движение — не будет нас, другие поднимутся. Люди поверили, что могут быть услышанными. А сдерживать желание людей высказаться — делать только хуже. Этим вы озлобите людей. Дайте им выговориться. Чего вы боитесь?».

Он пытался объяснить, что я неправильно оцениваю ситуацию: «Вот вы выражаете Третьякову недоверие за то, что он выделил квартиру своей дочери, а я объясню». Я говорю, что квартиру ту обсуждать не хочу: «Не знаю, в чём там дело, а те, кому надо, разберутся. Я лично не из-за квартиры выражаю недоверие. Кстати, дочка у Третьякова — хорошая женщина, у нас в тресте работает, но она живет в другом мире и наших проблем не понимает, в очередях ей никогда стоять не надо… А если власти не знают как живут простые жители, то как они могу ими руководить? А Третьякову лично я ни просто не доверяю, мне стыдно, что у областной партийной организации такой лидер. Помните случай на партхозактиве, когда разговор пошёл о спец-цехе на молокозаводе?» Иван Павлович понимал, о чем я говорю.

Для читателей расскажу. Это было на одном из заседаний партхозактива, которое проходило за пару месяцев до этого митинга. Обсуждали продовольственную программу. Одна женщина встала и возмущенно стала говорить, обратившись непосредственно к Третьякову: «Я молоко детям не всегда могу купить, а сметану и творог уже не помню, когда мои дети видели. Вам не понять. Для вашей семьи, Пётр Иванович, специальный цех на молокозаводе работает!». Петр Иванович встал и говорит: «Это ложь! Нет такого цеха». И тут в другом конце зала поднимается женщина и говорит: «А я в том цехе работаю». Третьяков растерялся страшно. Он стал говорить что-то невнятное: «Это не я… это всё Куропатко…». Если бы он покаялся, но был бы честен, возможно, ему простили бы. У многих он тогда окончательно потерял уважение.

Далее я приводила другие примеры, уже касающиеся выборов, социальных проблем, бюрократических заморочек. Иван Павлович понял, что у меня нет личных обид к тому же Третьякову. Тогда он попытался убедить меня в том, что власти много работают, что не всё так просто, что есть объективные трудности… «Хотите я вам документы покажу, например, сколько мы заседали по роддому, сколько выделили средств?».

Лучше бы он этого не говорил… Роддом — это притча во языцех. Я говорю: «Верю, что вы много заседали, верю, что у вас кипа бумаг написана. Но мне не это надо. Я рожала в том роддоме. Я уже не говорю о единственном туалете на целый этаж рожениц, и как унизительно и физически больно стоять недавно родившим женщинам в очереди к единственному унитазу. Ладно, дополнительный туалет почему-то соорудить сложно. Но вот это-то как понимать: мне приносили ребенка на кормление, а у него пелёнки насквозь мокрые, ещё немного и капать начнёт. Я спрашивала санитарок, почему так. Они говорили, что после кормления обязательно перепеленают, в роддоме пелёнок не хватает. Верхние пелёнки они вообще, не стирая, сушат на батареях… А вы говорите бумаги, заседания, средства…».

Чем дольше мы разговаривали, тем мрачнее становился Иван Павлович. В какой-то момент мне его даже стало жалко. «Да, наверное, мы действительно оторвались от народа». Он сказал это тихо, пожал руку, и мы расстались. Правда была на моей стороне. Но мне от этого легче не стало.

Вечером я пришла домой, вся восьмёрка уже была на месте. Меня сходу спрашивают: «Кто из бюро обкома к тебе приходил?». Говорю: «А вы-то, откуда знаете?». Они: «А к нам сегодня ко всем приходили из обкома, а к Ковинько даже приезжий москвич из аппарата ЦК партии. Михайлова вообще возили в обком и рассказывали, как там много и хорошо работают». Главная цель у них была — уговорить каждого отказаться от митинга. Только Виктора Ковинько московский представитель не просил об этом, а убеждал, что в резолюции второго митинга не должно быть пункта о перевыборах делегатов на партийную конференцию. Мы поняли, что обкомовцы пытались выяснить, какие личные проблемы нас мучают, мол, для вас мы тут всё решим сразу. Но никто из восьмёрки не выразил личной просьбы.

Через некоторое время к дому подъехали чёрные тонированные машины. Приехали какие-то люди из правоохранительных органов. Попросили остаться в одной из комнат только членов восьмёрки. Стали пугать рассказами о провокациях и пострадавших на аналогичных митингах в других городах, уговаривать нас выступить в прямом эфире, чтобы призвать жителей не выходить на митинг. Главное, правоохранительные органы опасаются того, что при большом стечении народа могут быть жертвы, и эти жертвы будут на их и на нашей совести. Мы убеждали, что народное движение уже просто так остановить нельзя. А наше выступление об отмене митинга воспримется как предательство всех, кто нам поверил.

Люди из органов не стали сильно давить. Попытались пойти на компромисс. Мы тогда решили, что перенесем место проведения митинга из парка на площадь Победы. Эта идея понравилась всем. Пространство большое, путей отходов — сколько угодно. Главное, что мы просили — это мощные микрофоны, чтобы было далеко слышно. Тогда всё будет хорошо.

26 мая вечером четырём членам нашей восьмёрки принесли приглашение на заседание пленума обкома партии, которое состоится 27 мая в 10 часов утра. Освобождение от работы все получат. Пригласили коммунистов Пузина, Гардер, меня и кандидата в члены КПСС Михайлова.

27 мая. Пятница. Испытание на прочность

Дежурный по телефону не успевал записывать звонки из районов области. Нам докладывали, что из Корсакова приедет на митинг столько-то автобусов с людьми, из Анивы, Невельска, Холмска, Долинска… Дежурный сообщал всем, что митинг будет на площади Победы.

Вся восьмерка была в сборе. Примерно в 9 часов опять подъехали тонированные машины. Сказали, что это приехали за теми, кто приглашен на заседание обкома, чтобы отвезти в обком партии. Видно боялись, что сами мы можем не прийти. Мы сказали всем «ждите». В квартире осталось полно народа, каждый что-то нам советовал.

Заседание началось. Объявили, что на нём, кроме официальных лиц, присутствуют члены инициативной группы. Мы сидели отдельно.

Основной доклад читал представитель ЦК КПСС по фамилии Могильниченко. Он говорил о сложившейся в области ситуации и о том, что первый секретарь Сахалинского обкома партии не справился со своими обязанностями, и сам хорошо это понимает.

Пётр Иванович Третьяков вышел на трибуну и попросил освободить его от занимаемой должности «в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья». Почти все проголосовали «против».

Это было особое заседание. Выступали все без записок и заготовленных речей, очень эмоционально, иногда с нотками истерики в голосе. «Пётр Иванович, всё у вас со здоровьем нормально! Вы это делаете в угоду бездельникам, которым нечем заняться. Им бы только критиковать и разрушать. Зарабатывают себе дешевый авторитет, а вы идёте у них на поводу!». Представитель ЦК КПСС стал уговаривать присутствующих удовлетворить просьбу Петра Ивановича, объяснял, что такое решение согласовано с центральным комитетом партии. Но члены обкома негодовали: «Мы против! Это делается под давлением безответственных негодяев, которые призывают народ к бунту».

Представитель ЦК опять объясняет политику партии, опять предлагает переголосовать, опять не хватает голосов… Перешли к другим вопросам, не закрыв главный, об отставке Третьякова.

Ораторы говорили о том, что не должны допустить проведения нового митинга. Приводили примеры подобных сборищ, где были человеческие жертвы. Правда, кто-то из обкома сказал, что надо митинг проводить, идти самим и выступать там. Но зал явно не одобрил этого.

Каждые полтора часа — перерыв. Первые перерывы мы стояли отдельно и слушали злобные выкрики в наш адрес: «По таким, как вы, плачет тюрьма!», «Если люди погибнут, то это будет на вашей совести!». Потом, наконец, дали слово нам. Михайлов и Пузин, на мой взгляд, говорили очень взвешено и убедительно, о том как они видят сложившуюся ситуацию. Они даже намёком не отреагировали на оскорбления в наш адрес. Я же удержаться не смогла. Когда мне предоставили слово, я с трибуны сказала: «Во-первых, на счёт «бездельников, которым нечем заняться». Я, например, работаю, воспитываю троих детей, я председатель совета трудового коллектива вычислительного центра, член райкома партии, лектор общества «Знание» и могу перечислять дальше. Здесь сидит Ольга Гардер, тоже мать троих детей, коммунистка, общественница. Во-вторых, я сама безумно боюсь. (Реплика из зала: «Сами намутили, теперь они боятся!»). Боюсь, что если не будет хорошей звуковой аппаратуры, то люди неумышленно могут задавить друг друга. В-третьих, если мы сейчас объявим об отмене митинга, то люди пойдут без нас и будут озлоблены нашим предательством. Митинг проводить надо. Людей не стоит бояться, каждый хочет лучшей жизни и верит, что можно изменить жизнь к лучшему. Вы же власть, пойдите навстречу людям. Обеспечьте мощную звуковую аппаратуру…» (Реплика: «Власть ругаете, а теперь, власть — помоги!»).

Как бы то ни было, но отношение присутствующих к нам изменилось. Теперь в перерывах к нам подходили, уже не обзывали, а что-то спрашивали, иногда со слезами просили: «Отмените митинг». Некоторые выглядели очень напуганными, повторяли: «У вас же дети, подумайте о них».

Третьяков в очередной раз уговаривает зал проголосовать за его отставку. Каждый раз всё больше голосов «за», но всё равно не хватает для принятия решения. Опять слово берёт представитель ЦК КПСС. Уже раздраженно призывает членов обкома подчиниться решению высшего партийного органа. Наконец, отставка принята. Теперь с особой силой нас продолжают уговаривать объявить об отмене митинга. Отставка Третьякова удовлетворена. Что вы ещё хотите?

Глядя на членов обкома, напуганных, не понимающих, почему вдруг народ вышел на улицы и чего от него ждать, я тогда подумала, что им особенно ничего и делать-то не надо. Только вырубить микрофоны. И всё. Никакой бомбы не надо. На первом митинге была всего одна тысяча человек, а мы чуть не задохнулись от давления напирающих людей, которые хотели слышать, о чем говорят ораторы. Но сейчас народу будет в двадцать раз больше, если не в пятьдесят.

Призывать отказаться от митинга нельзя — это предательство по отношению к товарищам, и проблему это не решит — люди всё равно пойдут на митинг. И соглашаться нельзя, потому что реально кто-то мог умереть в толпе. И эта смерть будет на нашей совести. Даже тюрьма пугала меньше, чем жизнь с мыслью, что из-за тебя погиб человек. Был момент, когда я подумала: «Если бы меня сейчас скрутили и заперли, то мне бы было легче». Только снимите с меня ответственность за этот кошмар…

Михайлов и Пузин выглядели более уверенными и спокойными, чем мы с Ольгой. Это были солидные мужики, гораздо солиднее, чем многие члены обкома. Уже ближе к 22 часам, все соглашаются идти в прямой эфир и призывать отказаться от митинга. Я всё еще продолжаю сомневаться в правильности такого решения. Михайлов уже тихо говорит: «Ты видишь эту нашу власть, которая от страха и злобы может устроить провокацию…». Я киваю…

Весь день связи с нами не было. Оставшиеся активисты ждали, переживали, отправляли гонцов выяснить, живы ли мы вообще… Примерно в 22:30 мы вышли из здания. Нас через коридор людей провели к автобусу, который стоял прямо у ступенек крыльца, и старались, чтобы мы не могли поговорить с товарищами, ожидающими нас возле обкома. Кто-то выкрикнул: «Держитесь, не сдавайтесь, мы с вами!».

Прямой эфир

Привезли на телевидение. Один из секретарей бюро обкома подошел ко мне: «За тебя боюсь, что скажешь что-то не то. Смотри, положишь партбилет на стол». Я прямо взвилась: «Да плевать мне на это! Я хоть сейчас вам его отдам! Только отстаньте от меня!». Кто-то физически оттянул этого секретаря подальше, чувствуя, что я на грани истерики и трогать меня не надо.

Начался эфир. Детали помню плохо. Под объективами камер сидели мы вчетвером и четыре человека из обкома. Диктор объявил, что состоялось заседание обкома, и что по заявлению И.П. Третьякова он освобождён от занимаемой должности в связи с уходом на пенсию. Потом объявили, что признаны обоснованными некоторые требования жителей города, что народу переданы правительственные дачи, отменены такие-то льготы, поэтому необходимости в проведении митинга нет. Михайлов стал говорить, что наши требования услышаны, и что в обкоме стали работать по-другому, они будут прислушиваться к мнениям граждан. Я закипала, и представляла, как кипят друзья по ту сторону экрана. Не тот момент, чтобы петь дифирамбы власти. Михайлов говорил, что есть в городе провокаторы, которые даже по школам ходят, приглашая детей, люди могут погибнуть. Митинг надо отменять. Мне хотелось хоть как-то оправдаться, сказала что-то типа — я не верю власти и боюсь провокаций, если и пойдёте на митинг, то не берите с собой детей. Меня деликатно перебили и больше уже слова не дали. Выступление закончилось на оптимистической ноте. Всё хорошо, товарищи, митинга не будет!

Уже почти в 24 часа мы вернулись в штаб. В квартире перед включенным, но уже не работающим телевизором было человек двадцать, они, увидев нас, стали молча расходиться. Кто-то сказал, что мы не должны были идти в эфир без второй половины инициативной группы. «Теперь из героев вы превратились в предателей. Мы то вас понимаем, но люди не поймут. А митинг мы будем проводить и без вас». Все разошлись. Осталась хорошая знакомая, сказав, что меня не бросит одну, переночует здесь. «Если что, разбуди меня». Я ей постелила, и она заснула.

Зазвонил телефон. В трубку кричал мужчина: «Вы предатели! Вы понимаете, что отняли у людей веру в себя, украли праздник? Вы доказали, что коммунисты — самая гнилая часть общества, вас можно купить, уговорить». Обзывал дальше очень грубыми словами, но со слезами в голосе. Я молча держала трубку у уха и думала: «Пусть кричит, так нам и надо…». Он выговорился и бросил трубку.

Сил на эмоции не было. Мне казалось, что я внутри пустая, я не ощущала ни одного своего органа, ничего не болело, только казалось, что от макушки и до желудка вбит стержень, из-за которого трудно дышать и становится больно, если я пытаюсь сесть или лечь. Проще всего было ходить. Я ходила из угла в угол, как зверь в клетке. Мыслей никаких, голова стерильно пустая. Не заметила, как стало светать.

28 мая. Митинг будет

Ранний звонок. Звонила женщина: «Спасибо вам огромное, что вы выступили вчера. Мы, наконец, вас увидели. Вы нормальные люди, а нас пугали, что вы экстремисты и провокаторы. Как думаете, будет митинг?». Этот звонок вернул меня к жизни. Я сказала: «Митинг будет».

Стали приходить люди, и жизнь закипела. Многие не видели тот, почти полуночный 15-минутный эфир. И все в моей квартире стали вести себя так, как будто и не было вчерашнего эфира. Куча активистов взялась развешивать указатели — лист бумаги со стрелкой и надписью «Митинг на площади Победы». Их надо было развесить от вокзала и от парка до площади, так как многие не знали о том, что недавно решили перенести место митинга.

У телефона занял привычное место дежурный. Мне запомнились два парня близнеца (кажется из Новоалександровки). Имён не помню. Но такие активные, весёлые и счастливые, когда появлялось конкретное задание. Вот один сидит на полу возле тумбочки с телефоном, говорит в трубку: «Вы доказали, что коммунистам нельзя верить, вы сломали самых сильных из нашей восьмерки, теперь ждите, что сейчас придут бить окна в вашем обкоме…». Я нажала на рычаг телефона: «Ты в своём уме? Что ты несёшь?». Он: «А пусть поволнуются». Определителей номеров телефонов тогда не было, и узнать откуда был звонок на том конце провода было невозможно. Я ещё держу палец на рычаге, раздаётся звонок, я забираю трубку у парня, слышу: «Это из обкома. Нам сейчас звонили, сказали, что будут погромы и нам будут бить окна. У вас есть какая-нибудь информация об этом?» Я говорю: «Есть. Вот этот погромщик сидит рядом со мной. Не беспокойтесь, никто не пойдет громить вас. Это он от отчаяния, что мы оказались предателями с вашей помощью».

Почти сразу новый звонок: «Вера Анатольевна? Вас беспокоит Селих Александр Васильевич (генерал-майор, начальник Сахалинского КГБ). Как вы оцениваете, готовы люди идти на митинг или поверили вчерашнему эфиру?» — «Нет, не поверили, и очень многие собираются идти» — «Может нам не пускать людей на площадь?». Я испугалась: «Нет! Пожалуйста, не останавливайте людей! Не бойтесь вы их, агрессивных нет! Вы сделаете только хуже! Тогда действительно могут быть жертвы…». Я кричала скороговоркой. Он: «Да, успокойтесь вы. Это как предложение, не будем мы никого останавливать». Дальше осторожно так говорит: «А как отнесётесь к тому, что будет много милиции и в форме?». Отвечаю: «Хорошо отнесёмся, приводите всю милицию, военных, это никого не смутит. Только, пожалуйста, пусть микрофоны будут громкие». Потом он опять осторожно спрашивает: «А если мы митинг перенесём на стадион, который на площади Победы. Там всего 100 метров пройти, поток людей мы направим на стадион, где люди смогут сидеть, и аппаратуру легче установить». Я говорю: «Пусть будет так, я думаю, инициативная группа меня поддержит». После этого разговора я успокоилась. Мне вдруг стало всё равно, что случится. Шли вторые сутки без минуты сна. После последних стрессовых ситуаций я действительно соображала плохо.

(28 мая 1988 г. Поток людей, идущих от площади Победы к месту проведения митинга)

Мы вышли из дома. Было очень солнечно. По проспекту Победы шли люди, как на праздник. Поток людей двигался на стадион, и тем, кто пришел чуть заранее было не трудно определить, куда идти. Милиции и военных было действительно много, стояли пожарные машины, несколько машин скорой помощи. На стадионе, по прикидкам, собралось порядка пяти тысяч человек. Позже мы узнали, что власти сделали всё, чтобы людей было, как можно, меньше. Наши указатели снимали практически тут же. На площади Ленина, перекрыли улицу, устроили ярмарку, соорудили сцену, на которой выступали танцевальные коллективы. Так что, приехавшие из районов люди были дезориентированы сразу.

В парке у стадиона тоже давался какой-то концерт. И, в конце концов, на площади Победы тоже за ночь соорудили сцену. Везде громко играла музыка. Люди, прибывшие на площадь с опозданием на 15 минут и больше, уже не могли найти место, где проходит митинг. В штабе дежурных не осталось и отвечать на вопросы тех, кто не нашёл нас, было некому. Кроме того, многие всё-таки поверили нашему выступлению в прямом эфире, что митинга не будет, и поехали на природу, ведь был такой солнечный день!

Люди на стадионе вели себя исключительно корректно, никто не вскакивал с мест. Держали плакаты: «Даёшь перестройку!», «Даёшь гласность!», «Долой привилегии!», «Поднимем боевитость партийных организаций!».

(28 мая 1988 г. Трибуна стадиона во время проведения митинга)

Некоторым ораторам аплодировали, некоторых освистывали. Кто-то предложил присвоить звание Почетного гражданина Южно-Сахалинска журналисту Мезенцеву. Все выступления я помню совсем плохо. Говорили много и долго, уже все стали уставать. На мой взгляд, ничего интересного больше не происходило. В конце митинга решили, что кто-то из представителей инициативной группы, совместно с членами обкома, оформит на бумаге решение митинга, которое будет доведёно до населения области. Михайлов на обкомовской машине поехал в обком редактировать резолюцию.

(Выступает секретарь горкома КПСС. На заднем плане я)

Мы вернулись домой, понимая, что власть наша кончилась. Но в квартире страсти кипели: Давайте создадим «Народный фронт»! Нет, лучше «Движение за перестройку»! Нет, давайте создадим партию…

На тот момент я власти накушалась сполна и, похоже, некоторые члены майской восьмерки тоже. Больше уже все вместе мы не собрались ни разу. Но у тех, кто был рядом с нами, эйфория продолжалась. Несколько дней ещё в квартире действовал штаб. Соседи подали на меня жалобу в милицию за то, что многочисленные посетители, мешают спокойной жизни. Я попросила наших активистов найти другое помещение. Через некоторое время вернулись с материка муж с сыном. Жизнь продолжалась…

Случай через десять лет

Мы были в Краснодаре в гостях у родственников. Гуляли по улице Красной. Ко мне подошел мужчина, примерно моего возраста, и сказал: «Вы Вера Анатольевна Болтунова из Южно-Сахалинска». Причём не спросил, а констатировал. Я удивилась: «А я вас знаю?». Он ответил, что нет. А он знает очень много: где я родилась, где училась, работала, когда и за кого вышла замуж, сколько у меня детей, в каких общественных организациях состояла и даже то, что я ни разу (по крайней мере до 1988 года) не была за границей, даже по турпутевке. Оказалось, что он на момент тех майских событий работал в следственном комитете УКГБ по Сахалинской области. Ему была поручена именно я (другим сотрудникам, другие члены инициативной группы). Они скрупулезно изучали каждого. От него я узнала, что той же ночью, после отправки знаменитой телеграммы в ЦК ЦПСС, сотрудники КГБ пошли в первую очередь в «Южморгео», так как двое членов непонятной тогда рабочей группы были именно из этой организации, подняли все личные дела всех сотрудников (а это больше тысячи человек) и тщательно изучали их. Искали, существует ли какая-нибудь экстремистская организация и связь с заграницей.

Но ни на кого компромата не нашли. Члены восьмёрки — все уважаемые люди, с постоянным местом жительства, у всех крепкие семьи, на всех даны хорошие характеристики с места работы. Никто не привлекался… Родственников за границей нет. Всё, что правоохранительные органы накопали, отправили в Москву и ждали решения высшей власти. Мой собеседник говорил, что когда пришёл ответ с резолюцией: не трогать этих людей, они вздохнули с облегчением. Некоторые сотрудники КГБ испытывали симпатию к возмутителям спокойствия, хотя, конечно, «вы дали нам поволноваться и добавили много непредвиденной работы».

И последнее

Процитирую слова журналиста Александра Морозова: «В последствии авторы газетно-журнальных публикаций неизменно подчеркивали, что в Южно-Сахалинске не было ни одного нежелательного инцидента, ни грубости, ни бестактности, ни хамства. И это коренным образом отличается от вспышек безумия, которые потрясли Алма-Ату, Сумгаит, Степанакерт, Ереван. Сахалинские события не вышли из-под контроля созданной на митинге инициативной группы…»

Подобные стихийные митинги тогда прокатились по всей стране. Видно, были для этого объективные предпосылки. Далеко не везде народные волнения закончились безобразиями. Чаще митингующие выпускали пар и расходились ни с чем. На некоторых митингах избирались аналогичные инициативные группы, они отправляли свои требования в центр. На этом обычно всё заканчивалось. Довести дело хоть до какого-то логического конца, заставить власти прислушаться к голосу митингующих и пойти хоть на какие-то уступки — такое получилось только в Южно-Сахалинске. Именно поэтому к нашим событиям был прикован тогда интерес журналистского сообщества.

Повлиять на то, что позднее творилось в стране, было не в наших силах. Но, думаю, мы можем сказать, что совесть наша чиста, потому что в те восемь дней, когда власть была в наших руках, по нашей вине не погиб ни один человек, и никто из нас не действовал в корыстных целях, а даже наоборот, в некоторой степени рисковал собственным благополучием. Я имею ввиду не только «майскую восьмёрку», но и всех тех, кто в то время был с нами.


Больше интересного на Крабике:

Первая любовь. Жизнь длинная, сложная, местами трагичная, в ней всякое было. Что-то стирается из памяти, а что-то становится ярче и волнует нешуточно

Мусорная столица Сахалина. Корсаковцы пытаются привлечь внимание властей к бесконечным мусорным кучам

Где президента любят меньше? Сахалин вошёл в топ-5 «антипутинских» регионов